русский | english
Политика конфиденциальности

Особенности политических и правозащитных процессов в России

26 ноября 2004, 10:20

г. Москва, гост. "Россия"
30 июля, суббота

Шмидт Юрий Маркович, адвокат, председатель Российского Комитета адвокатов в защиту прав человека. Участвовал защитником в делах Никитина (ФСБ, гос. измена), Манучарова (комитет "Карабах"), Стерледева (журналист, разглашение гостайны), Ходорковского, Лебедева, Пичугина ("дело ЮКОСа"), представителем в деле убийств Юшенкова, Старовойтовой.

Стенограмма лекции.
Особенности политических и правозащитных процессов. Плюсы и минусы для адвоката. Как превратить обычный процесс в политический. Особенности правоохранительной системы в современной России. Поведение правоохранительных органов в политических и правозащитных процессах. Использование СМИ в политических и правозащитных процессах.

Тема моей лекции в программе обозначена как особенности политических и правозащитных процессов. Плюсы и минусы для адвокатов. Минусы для адвоката, который участвует в политическом и правозащитном процессах, очевидны. Минусы для адвоката, который участвует в "громком" деле, в котором задействованы совершенно очевидные высшие политические интересы, начинаются с момента, когда он это дело принимает. Потому что, скажем, когда несколько лет назад я принял защиту капитана Никитина, обвинявшегося в государственной измене, то все минусы, связанные с этим, я почувствовал очень скоро: и плотную опеку, и прослушивание разговоров, и налоговые инспекции, и пенсионные фонды, валютные контроли, которые не вылезали из моего адвокатского бюро. Это минусы.

Плюсы. Если это действительно политический процесс, если это дело имеет правозащитное звучание, если к тому же это профессиональное интересное дело, которое в той или иной степени совпадает с твоей собственной политической и правозащитной жизненной позицией, то это огромное профессиональное наслаждение. Когда чувствуешь действительно всю нужность своей профессии, ее благородство и высший смысл. То, ради чего и додумалось человечество до сначала как бы неписаного, а потом уже и закрепленного в нормах законодательства, права на защиту.

Если говорить об особенностях политических процессов, то надо попытаться понять, что же такое политический процесс в наше время. Если мы обратим внимание на Россию в 20-30 годы, то это все процессы врагов народа. Власть так или иначе сводила счеты со своими реальными или предполагаемыми политическими оппонентами. То, что в числе предполагаемых политических оппонентов было огромное количество людей, которые были ни при чем, не меняло сути, потому что все они были жертвами политических репрессий. И власть, организуя эти репрессии, преследовала достаточно ясные политические цели: либо расправа с конкретными, реальными или предполагаемыми врагами режима, либо создание атмосферы страха. Кстати говоря, в дьявольском буме Сталина было понято и выношено совершенно правильно, потому что только создание атмосферы тотального страха и помогло удерживать эту империю в течение долгих десятилетий. Страх уже был заложен в генах, и спустя многие годы после смерти Сталина, он при явном ослаблении режима, и при том, что режим уже явно начал "выдыхаться", все равно позволял держать народ в повиновении, удерживать страну от расползания. Хотя мы всегда считали, что история для нас - не урок, что то, что было в истории, в новой истории, с нами не случится. Но история учит только тому, как сказал один очень умный человек, что ничему не учит.

Политические процессы были и раньше в нашей истории. Не будем брать суд над Емельяном Пугачевым, вспоминать историю. Возьмем 19 век и политические процессы того времени. Там были дела, которые история обозначила разными полями, разными знаками. Мы произносим, скажем, имя Веры Засулич и, вспоминая оправдательный приговор по делу Веры Засулич, позитивно. Гордимся, что все-таки даже в то, достаточно смутное время, время начала реформ и бурного развития самосознания в России, оправдали человека, который совершил преступление по явно политическим мотивам и в отношении высокопоставленного государственного деятеля. Но были и процессы 1 марта 81 года по делам убийц Александра второго, были процессы против Нечаева и тех, кого Достоевский назвал очень точным словом - "бесы". Это были, в общем, политические дела, хотя в новейшей истории именами террористов и убийц мы назвали и улицы, и площади, и памятники, но это все-таки был достаточно короткий исторический период.

Политические процессы бывают с разным знаком. И отношение к ним, соответственно, должно быть различным. У меня, кстати, по поводу дела Засулич есть некоторые сомнения. Относительно оправдательного вердикта, который был вынесен, как известно, жюри присяжных. Там, где речь идет о насильственном преступлении процесс с политической мотивацией все больше становится похож на обычное уголовное дело, и отношение ко всему этому должно быть разным. В новейшей истории было немало бесовщины. Это и современные террористы, которые по разным причинам считают индивидуальный массовый террор средством достижения политических целей. По этим делам провести очень четкую классификацию достаточно сложно, но я буду говорить все-таки о тех делах, которые мы называем политическими, вкладывая в это или в защиту людей позитивный смысл. Вот из новейшей истории я могу сказать, что это все дела диссидентов, которые пытались противостоять режиму исключительно ненасильственными методами. Это касается тех людей, которых преследуют за попытку реализации международно-признанных, а сегодня уже и закрепленных в Конституции РФ, прав человека. Людей, которым обвинение предъявляется зачастую и уголовное, и сфабрикованное, но при этом имеется четко выраженные политические цели должностных лиц государственной власти разного уровня.

Может быть, и на местном уровне, может, и на уровне федеральной власти. Вот вероятно мы поговорим о таких делах. Хотя и здесь бывает тоже определенное внутреннее уже как бы (и гражданское само собой) и иногда трудное для идентификации определение, какой по своему характеру процесс. Вот, скажем, в 96 году, когда я только начал дело в защиту Никитина, обвинявшегося в государственной измене, бывший капитан первого ранга, подводник, обвинялся в том, что для норвежской экологической организации написал два раздела ее доклада. И в начале 96 года он был арестован, против него было возбуждено уголовное дело еще по старому уголовному кодексу (ст. 64). Позднее его действия были переквалифицированы уже по УК 97 года. Для того, чтобы превратить это дело в общеполитический процесс, потребовалось немало усилий. Первая информация, которая появилась об этом деле, она, естественно, исходила от информационного центра федеральной службы безопасности. И в ней просто сообщалось о том, что арестован норвежский шпион, который разгласил совершенно секретные сведения о советском ядерном подводном флоте.

Само по себе это обвинение звучит достаточно серьезно для того, чтобы задуматься, а, в общем-то, может, человек и виноват. Ведь существует и должна существовать у каждого государства своя тайна, табу, которое должно быть свято хранимо, а особенно, если офицер-подводник - человек, которому по долгу службы секретные сведения стали известны, в той или иной форме их разглашает, то в сознании многих людей вполне "тянет" на уголовное дело. Игорь Сутягин, который совершенно недавно был оправдан, и оправдательный приговор выставлен во всех инстанциях. Сначала они принесли кассационный протест (тогда это еще так называлось) в коллегию по уголовным делам Верховного Суда, но он не был удовлетворен, и тогда принесли протест в порядке надзора. Поэтому мы выиграли дело и в городском суде Санкт-Петербурга, и в ВС, и в Президиуме ВС. И как потом шутили в моей команде, а не предъявить ли нам иск о возмещении вреда здоровью. Сутягина, как вы знаете, единогласно присяжные признали невиновным и похожий процесс состоялся в Красноярске, где судили Данилова. Сначала там был вынесен оправдательный вердикт восемью против четырех голосов присяжных, но коллегия Верховного Суда этот приговор оправдательный отменила и дело будет рассматриваться новым составом присяжных где-то в обозримом будущем.

Тем не менее, я сегодня могу говорить, ссылаясь вообще на документы с большим числом подписей и печатей, что этот человек не виновен, и что его дело носило политический характер, и в нем нарушались права человека и то, что международные организации правозащитные признали Никитина политическим заключенным, это полностью оправдалось. В отношении Сутягина и Данилова, к сожалению, сегодня документального подтверждения их невиновности и того, что они преследуются политической полицией этой страны без достаточных к тому оснований, к сожалению, нет. Хотя я знаком и с тем, и с другим делом лично. Со мной дискутировали и адвокат Сутягина, и адвокат Данилова. Я в курсе этих дел и считаю, что эти дела сфабрикованы. И поэтому, вероятно, правозащитное сообщество заняло такую позицию. В наши дни, помимо людей, обвиняемых в терроризме, проходят дела, которые претендуют на звание дел политических.

Вот, скажем, дело Эдуарда Лимонова. Мало симпатичный мне человек, то есть, скажем прямо, абсолютно отвратительный. Хотя в таких случаях правозащитная общественность делится на неравные и разные части. "Чистые правозащитники", как они себя называют, сторонники всемирного соблюдения прав человека, о чьих бы правах не шла речь, выступали достаточно активно в поддержку Лимонова.

Коль скоро я в разговоре задал определенный тон на какое-то сочетание представлений о праве и морали одновременно, то я объявляю себя. Конечно, мне, как руководителю небольшой правозащитной организации, которая называется Российский комитет адвокатов в защиту прав человека, приходилось выступать в той или иной форме защиты людей, чья политическая жизненная позиция мне не слишком симпатична.

Люди, которые исключительно с целью эмигрировать, пытались захватить маленький самолет АН-2, выполнявший рейс Петербург-Финляндия или Швеция, они имели даже при себе пистолет, они предполагали применить этот пистолет в случае сопротивления экипажа для угрозы. В их составе было два летчика, то есть они умели сами пилотировать самолет. Их признали политическими заключенными. Все были приговорены к длительным срокам заключения, а некоторые из них сначала были приговорены к расстрелу. Потом уже не кассационная инстанция, а, по-моему, надзорная инстанция заменила расстрел 15 годами лишения свободы. Вот такого рода политические дела возникали в наше время.

Теперь тезис - как превратить обычный процесс в политический. Задаюсь вопросом - а для чего его превращать? Вот могу сказать, что на заре перестройки почти не было более или менее "отвязанных", начитанных уголовников, которые не объявляли себя жертвами политической расправы. Во всяком случае, у нас в Питере этого добра хватало в огромном количестве. Наступило время сочувствия и время массовой реабилитации тех, кто не попал в реабилитацию еще с хрущевских времен. Время массового пересмотра диссидентских дел 60-х, 70-х и 80-х годов. В 90-е годы откровенно политических дел не было, так как не было статей в уголовном кодексе, по которым можно было напрямую репрессировать за убеждения. Но в то самое время кто только не объявлял себя политическими - крупные бандиты, проворовавшиеся чиновники - они объявляли себя жертвами политических преследований и пытались вызвать общественное сочувствие, и, надо сказать, в какой-то степени им это удавалось. Это вот была такая своеобразия инерция человеческого сознания. Уже тогда общественное сознание было очень смущено и затуманено, и разобраться в происходящем по-настоящему было достаточно трудно. И некоторым демагогам удавалось занять позу политических жертв. Особенно это проявлялось у нас Ленинграде еще во время выборов, когда, вы помните, первые выборы проходили как бы ступенчато. Были какие-то комиссии, которые отбирали кандидатов. Это совершенно неконституционные структуры, но если говорить откровенно, может быть, в каких-то регионах они пытались отстранить от выборов наиболее ярких политически, противостоящих советской власти людей. А у нас в городе пытались каким-то образом отфильтровать уголовников, которые тогда еще в представители власти рвались не таким широким фронтом и не проникали таким сплошняком, как они проникают сегодня.

Сегодня есть дело Михаила Ходорковского, защитникам он дает установку, уже с трудом сдерживая себя, поменьше говорить о политической мотивированности его дела. Мне он сделал однажды замечание, прочитав какое-то мое очередное выступление, сказал, что "уже хватит говорить об этом, у вас есть материал, так давайте говорить по существу обвинения и по существу вопроса". Но вопрос о политической мотивированности дела Ходорковского настолько ярко и всесторонне освещен прессой, а тот разбой, который власти сегодня чинят в отношении "Юкоса", только укрепляет убежденность многих, (особенно людей более или менее знающих детали этого дела) в том, что Ходорковский сидит в тюрьме только для того, чтобы не мешать раздроблению своей компании. Потому что других реальных мотивов содержания его в тюрьме, тех, которые приводят суды как обоснование заключения под стражу, не существует. Ходорковский - это человек, которого, в принципе, раскручивать было не надо. Он был известен задолго до возбуждения против него уголовного дела, и общественное внимание и общественный интерес к его делу безграничны. Общественный интерес присутствовал бы даже если бы люди не понимали, что под преследованием Ходорковского скрываются совершенно ясные политические, а во многом еще и личностные мотивы господина Путина к олигарху Ходорковскому.

Как сделать, как выявить в скромном, зачастую незаметном деле реальную политическую мотивацию и привлечь к этому делу общественное внимание, поскольку общественное внимание - это очень важное условие успешной защиты. Еще совсем недавно, когда слушалось дело Никитина, общественное внимание, внимание прессы, общественное давление, которое оказывалось на власть и со стороны российской общественности, и из-за рубежа - это фактор, который не только психологически помогает человеку, привлеченному к уголовной ответственности, но и зачастую позитивно сказывается на его судьбе. Так вот, Александр Никитин - человек, который не был известен никому, кроме своего ближайшего окружения.

Как развивались события. Человек окончил срок службы, и, поскольку он по образованию инженер-ядерщик, он написал в какой-то экологический журнал небольшую статью. Эту статью заметили. И известная норвежская правозащитная экологическая организация "Беллона" предложила ему принять участие в написании доклада, который предполагался широкому публичному изданию на нескольких языках, под заглавием "Северный фронт: потенциальный риск радиоактивного загрязнения региона". С ним был заключен контракт. Ему гарантировали даже оплату - по 250 долларов в месяц - 6 месяцев совместной работы написания двух разделов. Контракт был подписан в двух экземплярах. Один находился у него и был изъят при обыске (я смеялся, шпион по контракту - это продукт, пожалуй, только нашего времени). Второй контракт находился в бухгалтерии "Беллоны" в Осло.

Ну, а основная работа следствия проходила с использованием самого, что ни на есть, шпионского оборудования: домашний телефон, компьютера у него не было, пишущая машинка и разговоры с друзьями, то есть кто, что может вспомнить и в плане экологической опасности свалки неутилизированных ядерных подводных лодок с невыгруженными активными зонами и прочее и прочее. Причем, "Беллона" - организация, которая проявляла широкий интерес ко всем проблемам экологии, она же и была инициатором мобилизации международных финансовых кругов на утилизацию ядерных отходов. И доклад, который планировали подготовить и презентовать в апреле 96 во время встречи тогда еще не большой восьмерки, а семерки в Москве, посвященной 10-летию чернобыльской катастрофы, вся эта работа проходила совершенно открыто, под собственными именами и широким обнародованием планов. Более того, подготовленный текст доклада "билуновцы" распространили среди большого количества сотрудников российских специализированных учреждений для того, чтобы получить рецензию на этот доклад и где-то может быть дополнения, а где-то и исправления ошибок. Я говорю об этом и внутреннее улыбаюсь, потому что я за время работы по делу Никитина провел 17 пресс-конференций.

Мне приходилось убеждать людей в том, что, несмотря на то, что речь идет о подводном флоте, что это капитан первого ранга, бывший старший механик ядерной подводной лодки, все равно круг вопросов, которые затрагивались в докладе, не имеют никакого отношения к государственной тайне и обвинять человека в государственной измене нельзя. А причина того, что его обвиняют в государственной измене, это исключительно корыстные интересы верхушки министерства обороны и руководства северного флота, которые, с одной стороны, не заинтересованы были в том, чтобы мир узнавал о том бардаке, который у них творится. С другой стороны, они поняли тот момент, что на сегодняшний день самым дорогим товаром в мире является информация. И вот на протяжении 4 с половиной лет, когда шел наш процесс, мы все больше убеждались в том, что малую часть информации, разглашенной Никитиным, за которую он просидел около года в тюрьме и прокурорское требование для него - это 12 лет лишения свободы, наши генералы и адмиралы с большими звездами издавали в Европе и особенно в США за большие гонорары и были явно недовольны, что какая-то часть информации каким-то не по чину каперангом была опубликована. Что какое-то количество денег у них из-под носа увели.

Цель этого доклада была - привлечь внимание международной общественности к проблемам и добиться финансирования. А поскольку "Беллона" обладала широкими международными связями, то и с общественными фондами и с правительственными организациями они всегда слышали: "Вы нам обозначьте проблему, самые больные точки, и тогда мы сможем и сами организовывать финансирование и оказывать соответствующее давление на правительство наших государств", потому что одна задача - просто собрать деньги на решение проблемы и другая задача - знать, что за проблема, как ее решать, какие деньги нужны, какие этапы реализации этой программы существуют и требуется действительно серьезная работа - работа экспертов, профессиональных, ядерщиков, экологов и т.д.

К счастью, могу сказать, что скорбный труд и "Беллоны", и лично Александра Никитина не пропал, потому что параллельно (а мы каждый раз получали новое обвинение - за время следствия ему 9 раз предъявляли обвинение - а мы им новое подтверждение очередного транша на утилизацию ядерных отходов) с уголовным делом шла работа мирового сообщества по ликвидации этой угрозы. В тот момент, когда Никитин был привлечен к уголовной ответственности (он был арестован 6 февраля 96 года), в России о нем не знал вообще никто. Появилась информация федеральной службы безопасности - сначала они сообщили, что обнаружена деятельность шпионской организации, проявляющей интерес к советскому ядерному подводному капиталу, и через день сообщили, что происки врагов успешно пресечены, а уголовное дело раскрыто. И вот что даже шпион, пойманный с поличным, арестован и находится в изоляторе. Отрапортовали.

Когда я говорил о заинтересованности военной верхушки, тут была очевидная заинтересованность федеральной службы безопасности. Я на конференции и в книге, которую мы потом написали, говорил, что ФСБ в наши дни очень сильно деквалифицирована, то есть иллюзия о высокой квалификации чекистов поддерживалась только ими самими. Потому что не на чем было мастерству профессиональному выработаться, так как на протяжении нескольких десятилетий советская государственная безопасность не знала вообще никакого плотного сопротивления. Защиты по этим делам нормальной никогда не было. Были адвокаты со спецдопуском, были судьи, которые проводили политику партии, и до истории с Никитиным не было ни одного человека, обвиненного в государственной измене и оправданного, но не было ни одного человека, обвиненного в пропаганде. Скажем, когда по 70 статье тоже оправданного по суду - этого просто не было. Поэтому наши чекисты доблестные жили в тепличных условиях и работать не умели. Они квалификацию имели хуже, чем следователи РОВД и в районной прокуратуре, потому, что не встречались и с плотной защитой, и с критическим отношением судов, что каким-то образом учило бы их чему-то.

Так вот в тот момент ко мне обратились представители "Беллоны". Мое имя в какой-то степени что-то им говорило, и меня попросили быть адвокатом в деле. Примерно представляя, что меня ждет, я явился в управление ФСБ с ходатайством, в котором оспаривал необходимость оформления допуска для адвоката по такому делу. То есть я предполагал, что я приду, а мне скажут, что у меня нет допуска к делам, связанным с государственной тайной, так что дайте согласие на прохождение процедуры получения допуска. Поэтому ходатайство состояло в том, что никакой допуск для адвоката не требуется, что это антиконституционно и это нарушает много прав (слава богу, наша Конституция в том момент уже существовала) и ровно на те слова, которые я услышал, я положил свое ходатайство. Единственное, что мне дали возможность поговорить с Никитиным для того, чтобы он в протоколе написал, что он согласен на мое участие в деле. Поскольку в этом деле судьба была благосклонна и к нему, и ко мне, и вообще это дело проходило не иначе, как под рукой Всевышнего, я Никитину сказал, что я постараюсь добиться доказательств твоей правоты. И если даже КС мне откажет, то я получу этот проклятый допуск. Мне следователи, которые меня очень хорошо знали как не очень любимого когда-то гос. безопасностью человека в нашем городе, за что меня исключали в свое время из коллегии, на мой вопрос, а сколько же времени потребуется на оформление допуска, сказали: "вообще-то норма - 5-6 недель, но в вашем случае мы за 2 недели постараемся управиться".

Никитину помог случай, потому что в тот же день, позвонив своему (покойному ныне) члену Конституционного Суда Эрнесту Аметистову, я узнал, что у них уже такое дело есть. И оно даже было назначено к рассмотрению на начало февраля, но перенесли его на середину марта. И что хотя пленарных заседаний КС проводить уже не будет, но если я сумею уговорить Туманова (тогдашнего председателя КС), то мое дело, возможно, объединят с уже имеющимся делом. Поскольку Туманова я тоже знал, Аметистов привел меня в кабинет к Туманову, я положил свою жалобу. Туманов прочел и сказал: "Черт с вами, оставляйте! Но придется проводить пленарное заседание специально, но я что-нибудь придумаю".

Действительно 12 марта было проведено пленарное заседание (а я до этого получил извещение, что 12 марта будет проводиться слушание в КС это дело) и 27 марта было вынесено решение, и я приехал на следующий день в Петербург с заверенной копией постановления КС, в котором было признано, что адвокаты по уголовным делам не должны проходить процедуру допуска к государственной тайне. Я считаю, что если бы я в своей жизни ничего больше не сделал, то одного этого мне бы для чувства собственного удовлетворения хватило. Потому что многие мои коллеги, которым приходилось работать по уголовным делам, знают, что действительно с этого времени мир перевернулся. Самое главное, что было нарушено их право на монопольную информацию. Конечно, когда меня допустили к этому делу, как положено, по закону я дал подписку о неразглашении государственной тайны и тут же следователя предупредил, что я грамотный, что закон читать я умею, что такое гос. тайна, я знаю, и что буду сам определять, что есть государственная тайна, а то, что есть гос. тайна, я, конечно, никому не разглашу. Правда, когда я познакомился с делом Никитина, я заявил, что государственной тайны в этом деле я не обнаруживаю вообще, как и предполагал.

Значит, почему я так ушел в историю от темы? Но как превратить обычный процесс в процесс политический? Значит, первая пресс-конференция, которую я провел, она была ровно в тот день, когда мне было отказано со ссылкой на то, что мне необходимо получить допуск. Я провел пресс-конференцию в Петербурге под общим лозунгом: "человека лишают права на защиту". Надо сказать, что с 6 февраля по 27 марта Никитин в ходе моего свидания с ним четко держался. И адвокаты (а ему последовательно предлагали в порядке 49 статьи тогдашней четырех человек, все это были бывшие сотрудники КГБ или военной разведки) он от всех категорически отказывался. И вот эти полтора месяца с лишним он сумел выдержать мужественно. Значит, с этого времени как бы мы начали привлекать общественное внимание к этому делу. А так как наш тогдашний президент Ельцин в марте собирался с дружественным визитом в Норвегию, мы начали готовить общественное мнение именно в этом аспекте: как же это так? В России демократия, и в России нарушается принцип, закрепленный в Конституции, в УПК, лишают человека права на участие в деле выбранного им защитника? И Борису Николаевичу нелегко пришлось в Норвегии, и тут, правда, он мне немножко помешал, потому что я-то уже знал, что КС вынесет решение в нашу пользу, и мне уже об этом говорили Туманов и Аметистов и другие. А Борис Николаевич испортил мне картину, заявив в Норвегии, как это он умел рубить с плеча, "будет у Никитина тот адвокат, которого он хочет". Поэтому когда состоялось постановление КС, многие говорили, что это Ельцин приказал. Хотя все было не так. Лозунг был достаточно ясный - право на защиту с помощью выбранного адвоката. И мобилизовал достаточно большое количество народа.

Мы продолжали (мы - общественные организации и российские, и зарубежные) с коллегой работать по делу, параллельно мы занимались мобилизацией общественного мнения, превращая этот процесс в политический. Поскольку я очень скоро только по предъявленному обвинению я понял, что это обвинение не годится с юридической точки зрения, не говоря уже обо всех смешных подробностях, которые я вам рассказал (шпион по контракту, шпион, который не передает сведения тайно, а готовит их для открытой публикации и т.д.). Там была масса других вещей, которые делали это обвинение незаконным применительно к закону о гос. тайне, принятом в 93 году (еще незадолго до принятия Конституции). То есть материал для защиты и для раскрутки был блестящим. Огромную роль сыграла "Беллона" с ее международными связями. Потому что поднять мир, поднять общественность в России было легко мне и моим друзьям-правозащитникам, имеющим определенное имя и авторитет в правозащитной среде, но за рубежом было бы трудно без участия "Беллоны" и без ее энергии.

В законе о гос. тайне (ст. 7) есть примечание о сведениях, которые не подлежат засекречиванию. И вот сведения о состоянии окружающей среды, об угрозе для жизни и здоровья людей и т.д. - то, о чем и был материал Никитина, - они не подлежали засекречиванию. И таким образом, это дело, обычный процесс был превращен в политический.

Были и другие дела, в которых мне пришлось работать с общественностью, и даже дело Никитина было не первым. Первым было дело Аркадия Манучарова, лидера Нагорного Карабаха, которое я вел еще в советский период, с 89 года. Но главное заключается в чем? Никитин, когда был освобожден из-под стражи, когда в очередной раз отпраздновал свое оправдание, встречаясь с общественниками, с журналистами, сказал: "я отдаю себе отчет в том, что без вашей помощи этого бы дня я не встретил". И отчасти он был прав. Парадоксален такой вариант - осенью 96 года, когда Никитин сидит в тюрьме, мне звонит один адвокатский деятель и говорит, что Зюганов подал в суд на тогдашнего помощника Ельцина Сатарова иск о защите чести и достоинства. Так вот, "едешь ли ты Сатарова защищать?". Я говорю: "Чего я буду защищать помощника президента? Он ведь к тебе уже, наверно, обратился? Тут нужен не адвокат с сомнительной репутацией типа меня (хотя в тот момент моя правозащитная репутация как раз играла и даже представители власти этого совсем не чурались).

Так неожиданно моя диссидентская судьба на какой-то момент обернулась моим торжеством. Меня вдруг стали любить начальники, которые раньше старались обходить меня стороной, коллеги, которые меня исключали. А тут вдруг Сатаров. Но он так меня уговаривал, что я прочитал идиотское заявление Зюганова. Да, они меня еще купили тем, что Зюганова будет представлять Юрий Иванов, в последующем он был депутатом Думы от КПРФ, очень мне не симпатичный, которого я на адвокатских съездах, конференциях несколько раз пикировал. И тут, думаю, не откажу себе в удовольствии все это применить непосредственно в процессе. Почему я вам эту историю рассказываю? Когда я впервые в своей жизни оказался в Кремле (не в той части, куда водят на экскурсию, а в той части, где работает аппарат Президента), прошелся по коридору. Сатаров был тогда помощником Президента по связям с общественностью. Я ему говорю: "Георгий Александрович, в общем, я готов вести Ваше дело, но знаете, какое дело я веду - Александра Никитина" - "Да, да, я знаю". "Вас это не смущает лично?" - "Нет, не смущает". "Хорошо, тогда когда я вам помогу в Вашем деле, Вы мне поможете с делом Никитина". Он мне действительно помог - помог с блиц-приемом, правда, не у Скуратова, а у Кадышева. Не буду говорить, как развивались события дальше, потому что это за пределами темы. Главное, что я хочу сказать, что наша работа с общественностью, с прессой, работа правозащитников, которая становится сегодня все менее и менее престижной с позиций власти, она дает свои результаты и в определенных случаях помогает вывести дело на свет общественного мнения. Работать профессионалу значительно легче, потому что есть возможность любым информационным сообщением противопоставить что-то, и это будет растиражировано. Сегодня, правда, с прессой стало значительно хуже.

Обвинение Ходорковского - это попытка перевода обычной бизнес-деятельности в уголовно-правовую сферу. Когда договор займа оборачивается в мошенничество. Когда кредит, вовремя не возвращенный, обозначается в пользу того, кто не возвратил кредит. Как приватизация, проходившая в строгом соответствии с законом того времени, через десять лет превращается в хищение, да еще не чего-нибудь, а суммы инвестиционных обязательств. Если крадется имущество, адвокатам говорить об этом не следует. Назовите цену этого имущества, правильно? Но если проходит некий аукцион, на котором по разным причинам одни сговорились цену сбить, другие сговорились цену поднять. В конечном счете, человеку говорят, что ты украл ровно столько, сколько обещал заплатить по инвестиционной программе. Не стоимость акций, за которые ты заплатил то, что положено. Теперь, получается, остановились на цифре 2 миллиона, значит, ты похитил 2 миллиона. Сказал 20 миллионов и не заплатил этих инвестиций, значит, ты похитил 20 миллионов. Сказал 200 миллионов, не рублей, а долларов, значит, ты похитил 200 миллионов. Это же абсолютная чушь.

Вот человек не вложил деньги инвестиционные в предприятие, которое сам приобрел. Как можно обвинять, если я - собственник одного предприятия, не внес деньги в свое же другое предприятие? Это долгий разговор. Я тоже Ходорковскому сказал, что не буду произносить защитительной речи публично, потому что это не та сфера. Уверяю вас, что смогу доказать несостоятельность каждого пункта обвинения. То есть там было много хитростей, к которым прибегает бизнес. А бизнес без хитростей, без маленького обмана, уловок, когда зарплату платят переводными векселями с тем, чтобы показать, что у них есть картотека, и они не могут заплатить там налоги. Это все нормальная бизнес-практика. Давайте, пишите законы, устанавливайте барьеры, и ничего этого не будет. Сейчас говорят Ходорковскому, что он уклонялся от налогообложения. Как можно говорить об этом человеку, который показывал свой доход, до копеечки правильный? Все сведения о доходах в налоговую инспекцию были представлены правильные. Налоговая инспекция прекрасно знала, что в Свердловской области нет нефтеперегонного завода, а есть только посредническая контора, через которую прокачивались деньги. Они это знали. Все налоговые проверки это одобряли и утверждали.

Сегодня взыскивают со штрафами, пени многомиллиардные суммы. Как сказал Ходорковский в суде: "за четыре года было 500 налоговых проверок, включая проверки министерства по налогам и сборам". И то, что было применением льготной упрощенной формой налогообложения, санкционированной всеми налоговыми службами без намека на сокрытие реального дохода, то есть чиновника спрашивали тогда, который применял именно эту систему налогообложения, который сказал - потому что было надо.

В прессе нередко адвокатов именуют правозащитниками. Хотя адвокаты и правозащитники - это разные, в общем-то, профессии. Хотя и в немецком языке, и в английском там это все звучит иначе. То есть близко, но не то. Так вот многие дела, в которых мне довелось принимать участие, имели значение, выходящее за пределы конкретного человека, подсудимого. И, скажем, дело Никитина. Когда его тем более освободили из-под стражи, была идеальная возможность работать и на клиента, и на общество одновременно. Потому что во многих делах приходится ограничивать полет своей правозащитной инициативы, потому что для адвоката первое и главное - это интересы его клиента. Но бывает немножко обидно, когда, допустим, человеку уже ничего не грозит, и хочешь использовать его дело в качестве повода для обращения в КС для создания прецедента. А он от этого отказывается. Мало того, что по делу Никитина мы выиграли один Конституционный Суд в самом начале, после этого мы в КС мы добились признания. Институт доследования отменен - это основание решения КС, вынесенного по делу Никитина, тогда был принесен надзорный протест на оправдательный приговор - мы добились вынесения решения, совпадающего с нормами европейского права о том, что на оправдательный приговор не может быть принесен протест в порядке надзора (что сейчас записано в УПК).

Потом мы обжаловали в Верховном суде приказ министра обороны, который незаконно засекретил сведения, не подлежащие засекречиванию. Никитин несколько лет, уже, будучи оправданным, посвятил себя общественной деятельности, и мы выжали по максимуму из его дела то, что может принести пользу обществу.

Я начал работать в 60 году, когда адвокат не допускался к делу даже на стадии ознакомления с материалами дела. Хотя презумпция невиновности в кодексе и была записана, но это был действительно сплошной карательный конвейер. Причем, многими приемами власть обеспечивала полное подчинение судов партии. Мало того, судьи были членами партии. Судьи выбирались, но, как выбирались? Одного кандидата на срок. Если судья не выполнял то, что от него требовалось, то на следующий срок его просто не включали в список в райкоме. Значит, какую судебную политику надо проводить, судьи всегда знали, потому что существовали постановления СНК и Совета Министров, руководящие постановления Пленума по борьбе с хищениями, по борьбе со взяточничеством, по борьбе с фальшивомонетничеством. Постепенно процесс по форме понемножку демократизировался. Сначала на моих глазах - 201 статья, потом по стадии предъявления обвинения (я уже не помню, в каком году). А на сегодняшний день процесс формально носит общесостязательный характер, безусловно.

Более того, могу сказать, что этой зимой я участвовал в деле по убийству Сергея Юшенкова на стороне потерпевшего. Я представлял семью потерпевшего. Я услышал суд присяжных. И могу сказать, что был даже в некоторой растерянности. Никакого административного ресурса, никакого веса прокурорского мундира это дело не имело. По форме, конечно, произошла заметная демократизация процесса, но и по результатам судебной практики, конечно, процесс стал более мягким, и роль адвоката в нем выросла несомненно. Кроме того, когда было изменено уголовное законодательство, из него все-таки были исключены статьи, по которым репрессировали за убеждения и пр. То есть демократизация жизни произошла. Но вместе с позитивными процессами в нашей жизни буквально параллельно нарастали негативные процессы. То есть, с одной стороны, повысилась состязательность процесса, с

Получить код страницы Версия для печати